Бабушки, которых не покажут по телевизору

Какой-то японский загорелый старичок в 80 лет залез на Эверест, чтобы доказать себе и другим загорелым старичкам, что 80 – это еще не конец. Его показывали по всем каналам, и весь мир им гордился. Старух, которых я встретил на автобусной остановке, никогда никто не покажет, но против них этот бодрый японский старичок – сопля. 

Я встретил их на остановке весенним солнечным утром, в деревне, где живут мои родители. Одна тихонько сидела на загаженной ржавой скамейке в старом зеленом платке, темно-синей стеганой куртке и китайских кроссовках, а вторая в таком же выцветшем, но красном платке, подошла с ведром яиц, которые она купила здесь неподалеку в магазинчике птицефермы, где они стоили рублей на десять дешевле, чем в магазине. На ней была мужская коричневая куртка из искусственной кожи и аккуратная розовая кофта с длинной черной юбкой. А из-под нее торчали ноги в огромных не по размеру сланцах.

— Ты чего здесь? — спросила та, что купила ведро яиц, – ты же должна у себя на остановке быть? У себя, это в соседней деревне в пяти километрах отсюда, если по дороге через лес.

— Да понимаешь, я в сберкассу ходила, будь она неладна. Деньги с пенсии на книжку ходила положить. Вот и пришла.

— А я за яйцами приезжала. Хорошо успела. Теперь надолго хватит. А чего деньги дома не хранишь?

— Да, боюсь, прибьют. Прошлый раз залезли, весь дом вверх дном перевернули. Я от них в сарайке спряталась. Там и отсиделась, пока они в доме шуровали. Шарика вот жалко, так его отпинали – все ребра переломали. Кровью харкал — думала, помрет. Но ничего выжил. Правда, хромать стал. Сейчас боюсь деньги дома держать.

— А у меня по прошлом разе все до копейки утащили. Все семьдесят тыщ, что я на похороны копила. Пока в город ездила, они все подчистую вытащили. Месяц потом до пенсии на хлебе одном сидела. Ну, думаю, рано нам еще помирать. Раз помирать не на что…

Тут она замолкла и внимательно посмотрела на меня. Я стоял рядом, у дороги, спиной к ним, и все слышал.

— Смотри, Ивановна, кавалер-то как внимательно нас слушает. Никак в гости к нам собирается.

Я не выдержал, обернулся. И раздраженно бросил:

— Не бойтесь бабки, есть у меня деньги! Вот.

И зачем-то полез в карман. Та, что в красном платке, недоверчиво улыбнулась и махнула на меня рукой, как бы извиняясь.

— А если не секрет, сколько вам, бабушки?

Она ставит ведро с яйцами на скамейку, смотрит с паузой, мол, сколько дашь? Потом говорит:

— Мне 87.

А та, что пришла в сберкассу прятать деньги от грабителей, тихонько сказала:

— А мне 91.

И тоже посмотрела мне в глаза. Взгляд у нее невинный как у ребенка – открытый и ясный, аж душу выворачивает.

— Одинокие мы. Никого у нас нет. Некому за нас заступиться. Вот и боимся всего.

Я говорю:

— А милиция?

— А что милиция? Они приедут, милиция. Протокол составят, и уедут. А мы здесь останемся. Походят, походят и уедут – до следующего раза. Последний раз залезли, у внука пилу, эту, как ее, бензиновую, он в сарайке наверху ее прятал, и ту нашли.

— Вот, внук же есть! – обрадовался было я.

— Ну, он не родной мне.

Смущенно опускает глаза.

— Я дом на него переписала. Когда помру – он новый построит. Пока ездит, помогает. Он не здесь живет.

— А соседи?

— А что соседи? Они у нас знаешь какие? Богатые! Не здороваются. Я когда по прошлом годе картошку копала, пошла в магазин за хлебом. А картошка во дворе осталась сохнуть. Пришла – а у меня от кучи-то почти ничего и не осталось. Всю крупную забрали, а мелочь разбросали. Я бегом к соседям. Те знать ничего не знают. Ничего не слышали. Соседи…

Но я хитрая. Я стала всем рассказывать что милиция, когда последний раз приезжала, кнопку мне поставила. Чтобы меня караулить. Если кто снова полезет, я на кнопку нажму, и готово! Попались голубчики!

И смеется как ребенок…

— Все кругом знают, что я одна. В город поехала, или в магазин ушла — заходи, бери, что хочешь. Никому дела до нас нет. Страшно жить стало. Ой, страшно. А мы ведь раньше знаешь, как жили? Двери не запирали. А сейчас? Ночью приедут — фарами по окнам светят, есть кто дома? Я шторы раздерну, они у меня такие, тяжелые крепдешиновые, ничего не видать, сяду на кровати, чтобы меня видно было. Дескать, жива еще. Не лезьте, Христа ради, подождите маленько! И молюсь: «Господи помилуй!» И Господь милует.

Та, что постарше, которой 91, слушала нас, слушала, а потом сказала:

— Хватит Кондратьевна человека пугать страхами своими. Милостив Бог! Ты чего парень пригорюнился-то? Жалко что-ли тебе старух? Ты давай, это брось. Знаешь, какая она — и указывает на ту, что с яйцами, — знатная была, боевая!

Боевая смущенно смеется, прикрыв рот рукой.

— Она орден Красного Знамени в области получила. Знаменитая на весь район была. А я? У меня две книжки стихов вышло. В газете Елена Ивановна знаешь, как меня хвалила?

Но я не успел узнать как — подходит автобус. Только имена записал. Ту, что постарше, и которая стихи пишет, зовут Нина Ивановна. Ей 92-ой пошел. А той, что с орденом и неродным внуком, на которого она дом переписала, 88 по осени будет, и зовут ее Анна Андреевна.

Обычные такие старухи. В карманах которых уместится дюжина таких, как я.

Автор: Денис Теймуразович Ахалашвили

загрузка...
Main page Contacts Search Contacts Search