Медитации

Высшей степени развития медитативная молитва достигает в хасидизме. Не отличаясь столь чёткой структурой, как молитвы-медитации, принятые в талмудической системе и системах «Зогара», Абулафии и Лурии, хасидская молитва, тем не менее, объемлет собой все эти варианты.

 

 

СефиротТак, благодаря удивительному дару своего учителя, радикально упростившего все хитросплетения каббалистического восхождения, связывания и перестановок, даже самые необразованные ученики Баал Шем Това становились опытными мастерами медитации. Всё, что от них требовалось, — постоянно, денно и нощно, поддерживать связь с Богом посредством молитв. Молитвенная жизнь непрерывно открывала перед молящимся возможности для единения с Богом, в то же время соединяя Бога со всем Творением. С хасидской точки зрения, опыт соприкосновения с Эйн достигается ежемоментно, и, следовательно, не требует изоляции от мира. Коренным образом переопределив понятие хитбодедут, Баал Шем Тов проповедовал тождество Бога, медитации и повседневной жизни и утверждал, что каввану (сосредоточенное сознание) следует практиковать постоянно, в каждый данный момент, а не «приберегать» её для особых священных ситуаций. Таким образом, критерием способности хасида привносить святость в земной мир служила интенсивность молитвенного благочестия. Медитация вводилась в повседневную жизнь как средство извлечения «божественных искр» из всякого, даже самого обыденного действия.

С помощью молитвы, позволявшей балансировать между погружением в Эйн и повседневными делами, ученики Баал Шем Това, приступая к чтению священного текста, проникали непосредственно в божественную сущность букв. Имевшие склонность к более сложным формам медитативной молитвы, могли сочетать йихуд, визуализацию и перестановки букв с дыхательными упражнениями и пением молитв, но в большинстве своём хасиды не были привязаны даже к ортодоксальной литургии и стандартным молитвенникам: их цели могли служить любые слова.

Баал Шем Тов учил, что всякий материальный объект, включая Тору и молитвы, состоит из двадцати двух букв иврита, играющих, по мнению современных каббалистов, ту же роль, что и нуклеотиды в составе ДНК. Человек состоит из того же «вещества», что и сефирот, а потому опытный мастер медитации может раствориться в Небытии, совершая обычную ежедневную молитву, а его речитатив или спонтанное пение при этом будут исходить непосредственно от Творца. Менее искусным ученикам советовали во время молитвы закрывать глаза и визуализировать буквы произносимых слов. Уровни погружения символически представлялись как три архетипических мира, открывавшихся в ходе медитации:

«Приближение» к архетипическому миру Асия (Действие) означало, что медитирующий ещё не утратил самосознания.

«Приближение» к архетипическому миру Йецира (Формирование) представляло собой более глубокую, но всё ещё не свободную от внешних дуалистических образов степень погружения.

«Приближение» к архетипическому миру Брия (Творение) означало, что медитирующий достиг растворения «я» в Небытии.

 Привязывая себе на голову и на руку тефиллин (филактерии), хасид воспринимал налобную коробочку как символ Хокмы (знание, видеть, означает духовные глаза), а коробочку, прикреплявшуюся к руке, — как символ Гебуры (суд, сила,). Отвлекающие мысли он делил на семь категорий, соответствующих семи нижним сефирот,( хохма - знание в сочетании с гвурот - силами суда, определяет меру суждения) и, отслеживая появление каждой мысли, «помещал» её на соответствующую ветвь Древа. Связывая негативные мысли с Древом, хасид нейтрализовал их своей любовью и благоговением. Применялся и другой способ избавления от разрушительных мыслей: мысль, выраженная в словах, расчленялась на буквы, а буквы переставлялись таким образом, чтобы «худая» мысль превратилась в «добрую». (Например, слово «ани» — «я» — путём перестановки букв превращалось в «Эйн» — «Небытие», что помогало медитирующему освободиться от самосознания и достичь единения с Богом.) (иудейская кабала в первую очередь является социальной практикой она не расматривает индивидуальную душу, а душу народа : создана одна душа один человек, все остальное в него включительно) 

При подготовке к церемониальной медитативной молитве хасид прежде всего выполнял обряд миквы — ритуального омовения. Накидывая на голову льняную молитвенную шаль, он тщательно следил, чтобы на нём не было при этом никаких шерстяных предметов одежды, поскольку Тора запрещает носить шерсть и лён одновременно (Второзаконие, 22:11). Наконец, хасид препоясывался полотняным поясом, служившим символической границей между «верхним» и «нижним» мирами. Следуя традиции своих предшественников-каббалистов, он мог использовать нюхательный порошок или зажечь благовонное курение. Затем он опускался на колени и простирал руки к небесам, после чего склонялся, прижимаясь лицом к коленям и касаясь лбом земли. Если учитель рекомендовал ему стоять во время медитации, он мог, в зависимости от дополнительных указаний, либо слегка раскачиваться, либо сохранять полную неподвижность.

Преемник Баал Шем Това, Маггид из Межирича, придавал достижению Небытия огромное значение. В свою очередь, его преемник, рабби Шнеур Залман, разработал для этой цели ниггун — форму медитации, в которой с помощью мелодий без слов «вызывались» цвета, связанные с тремя сефирот — Хесед (белый), Гебурой (красный) и Тиферет (белый). Слушая учителя, поющего ниггун, и подхватывая мелодию, хасид проходил первые три стадии погружения: (1) «излитие души»; (2) «духовное пробуждение»; и (3) «самозабвение». Аарон из Карлина, ещё один ученик Маггида из Межирича, дополнил ниггун Шнеура Залмана танцевальными элементами.

Рабби Нахман из Бреслава, правнук Баал Шем Това, в своём стремлении освободить молитвенную практику от традиционных формальностей пошёл ещё дальше. Он велел своим ученикам в ходе спонтанных медитаций («бесед» с Богом) использовать разговорные выражения на идише. Нахман отвергал все интеллектуальные и умозрительные методы, предпочитая привлекать внимание Бога «слезами», «воплями» и детскими «глупостями». Отступая от учения своего прадеда, он считал нужным ограничиваться только сосредоточением на текущем моменте. Он отказался от техники отслеживания негативных мыслей и преображения их в позитивные в ходе медитации.

В учении Нахмана понятие хитбодедут получило весьма оригинальную трактовку. Большинство хасидов до сих пор считают его эксцентричным чудаком, а по мнению некоторых современных учёных, он страдал депрессией. На эту мысль их наводит тот факт, что Нахман выделял определённые дни для особой формы медитации, именуемой «сердечная печаль». Однако из наставлений самого Нахмана явствует, что, вопреки домыслам современных диагностов, он отлично понимал разницу между депрессией и глубоким стремлением к единению с Богом: ученикам он наказывал превращать все свои горести и скорби, все свои личные беды и страхи в страстную жажду воссоединения с «Отцом отцов». Следуя предписаниям Нахмана, в сердечной медитации хасид должен был сосредоточиться на этом стремлении к единству (девекут) со Всемогущим, медитируя на сердце божественного тела и визуализируя себя самого в виде различных «членов» этого тела. В момент, когда хасида охватывал необыкновенно сильный экстаз, он понимал, что наконец-то нашёл тот самый «член», из которого некогда вышла его собственная душа. С этих пор соответствующая часть молитвы становилась для хасида его «личным достоянием».

Ещё одна медитативная техника бреславского рабби напоминает дзенские коаны: хасиду предписывалось денно и нощно удерживать сосредоточение на каком-либо экзистенциальном вопросе. В числе вопросов, которые Нахман ставил перед своими учениками, были следующие: «Что тебя ждёт?», «Что ты будешь делать, когда наступит конец?» и «Что ты ответишь Тому, Кто послал тебя?»

 Но возобладали в среде хасидов не эксцентричные методы Нахмана, а идеи более рациональных преемников Маггида из Межирича. Начиная со Шнеура Залмана спонтанная медитативная практика, исполненная благочестивой любви, превратилась в сложную философскую систему. В учении Залмана важную роль играла Даат — «скрытая» сефира, расположенная на мировом Древе между Хокмой и Биной. Именно в области этой сефиры, по мнению Залмана, разум воспринимал идею Бога, которая только затем передавалась в эмоциональные центры. Мудрость (Хокма) символизировала первую вспышку божественного сознания, а Понимание (Бина) представляло собой отражение этой вспышки на физическом плане. С помощью техники, получившей акронимическое название «Хабад» (Хокма, Бина, Даат) (в последствии извращенное и материлиализованное сторонниками одноименного движения), Шнеур Залман открыл перед своими учениками возможность медитировать непосредственно на эти три высшие, «неизреченные» сефирот, минуя семь нижних. Приверженцы техники Хабад сосредоточились на исследовании тонкостей книги «Зогар» и отвергли разработанные Абулафией формы медитации на буквы. Под руководством Дов Бэра из Любавича, сына и преемника Залмана, они образовали ядро современного Любавичского движения хасидов. Дов Бэр предписывал ученикам сужать поле визуализации, помещать в него искры своей души, вылетающие из великого пламени, и созерцать каждую искру до тех пор, пока не исчезнет ощущение её отделённости. Медитация на Эйн ведёт к хитлахавут — погружению в Абсолют, которое описывалось как «разрывание завесы иллюзий», отделяющей человека от Бога.

Применялись и более сложные медитативные техники, которые включали изощрённые визуализации трёх высших сефирот, сопровождавшиеся дыхательными упражнениями. Но главной целью для любавичских хасидов всегда оставалось достижение Небытия, слияние физического мира с миром внеформенным путём устранения эго. Для этого необходимо было облагородить инстинктивную часть своей природы, что требовало строгого сосредоточения на совершении добрых дел и осознания Абсолюта при исполнении молитвы. Соблюдение заповедей позволяло хасиду, работающему в системе Хабад, достичь совершенного отказа от эго в повседневных делах, а изучение Торы давало возможность соединить человеческое Понимание с божественной Мудростью, посредником между которыми становилась мысль — эфирная «пища» души. Молитва предоставляла шанс достичь единения с Творцом. Но, в отличие от эмоциональных «бесед» с Богом по методу Нахмана, молитва любавичского хасида состояла преимущественно из безмолвного сосредоточения на освобождении от иллюзии отделённости. Тем самым физические действия, в особенности акты милосердия по отношению к другим людям, одухотворялись.

  Продолжая традицию своего отца, Дов Бэр выделял пять физических и пять духовных путей, представлявшихся как «лестницы» для медитативного «восхождения». Но такой подход вызвал критику со стороны хасидов, принадлежавших к соперничающим школам, в частности, со стороны Аарона из Староселье, который утверждал, что в столь рациональной технике не остаётся места для сердца. Аарон заявлял, что хасиды в большинстве своём не способны достичь Небытия без помощи Хесед и что любавичский метод чересчур холоден и сух, а потому не подходит для общины, которую связывает с Богом страстное воодушевление. Дов Бэр отвечал на это, что экстаз и стремление к экстатическим состояниям ведут к эмоциональным срывам, если ученику не удаётся достичь единения с Богом. Поэтому он отдавал предпочтение внезапным, спонтанным, «молниеносным» опытам соприкосновения с Божественным. Называя подобный опыт «простым звуком, рождающимся из дыхания сердца» , он утверждал, что наилучший путь к единству — это, допустим, просто вслушаться в один-единственный звук бараньего рога( Бараний рог (шофар) — рог, в который трубят в синагоге на Новый год. Считается, что глас бараньего рога возвестит пришествие Мессии ), не используя при этом никаких образов. Радикальный монизм Дов Бэра нашёл применение в двух медитативных техниках. Первая — это простое рассматривание объекта таким, каков он есть, без подключения каких бы то ни было образов и мыслей. Вторая — исследование, когда мысль прослеживается вспять до самого её истока, лежащего в сфере «безмыслия». На глубочайшем уровне погружения обе эти медитативные техники приводят к открытию того, что «всё разнообразие бытия — это только ‘видимость’, а в основе своей реальность есть нерасчленённое Единое».  

 

 

В акте медитации (хитбодедут) одиночество — свойство дифференцированного мира — становится тождественным единению с миром недифференцированным.
Выдающийся средневековый каббалист Исаак из Акко обращается к ученику со следующим предписанием: «...помести перед мысленным взором буквы имени Божьего, как бы начертанные в книге еврейским письмом. Представь себе, как каждая буква расширяется до бесконечности...представляя буквы, сосредоточь на них свой мысленный взор и созерцай бесконечность. Одновременно взирай и размышляй».

 

По достижении состояния уединения (один из терминов, обозначающих медитацию) работу с перестановками букв следует начать с митвы — чёткого «проговаривания» букв, составляющих избранное для медитации Имя, фразу или стих. Следующим этапом является михтав — «записывание» букв. За ним следует машав — «созерцание». Дилуг («перепрыгивание») представлял собой процесс замещения одних букв другими и наблюдения за умом, переходящим в свободных ассоциациях от одной идеи к другой в рамках гибкой системы слов. Мысли и образы тем самым превращались в предложения, затем расщеплялись на слова и буквы, а затем преобразовались в чистую внесловесную энергию — шефу (шефа - изобилие).

Миновав этот этап визионерского путешествия, каббалист переходил от перестановки отдельных слов, фраз и букв к комбинированию букв и их числовых значений. Сначала подсчитывались суммы для обычных слов, а затем определялись числовые эквиваленты священных Имён. Каббалист менял порядок букв в этих именах, размышлял об их сокровенных атрибутах и преобразовывал их, вставляя между согласными звуками различные комбинации гласных. Созерцая мысленным взором буквы Торы, начертанные чёрным пламенем на белом фоне, визионер вызывал состояние, в котором всё Писание могло быть преобразовано в акростих из семидесяти двух священных букв, порождённых изначальным Именем Йод-Хе-Вау-Хе. Утрачивая самосознание, каббалист стирал все границы между собой и объектом созерцания и сам превращался в Тору. Для погружения в медитативное состояние путём перестановок четырёх букв Священного Имени
Абулафия рекомендовал следующее:

«Произнеси каждую букву Имени на долгом дыхании. Между двумя буквами не дыши, задерживай дыхание так долго, как сможешь, и делай перерыв только на одно дыхание.
Выполни это со всеми буквами до единой. На каждую букву должно прийтись два дыхания: первое — для того, чтобы как можно дольше поддерживать движение буквы при произнесении, второе — для отдыха в промежутке между буквами...Каждое дыхание [состоит из] вдоха и выдоха. Между выдохом и вдохом не произноси слово губами: пусть дыхание и звучание сами рождаются на выдохе. Представляй свои ноздри и рот в форме сегола [знака огласовки для звука «э»]. Чтобы выполнять это упражнение, нужно знать буквы наизусть».

Под «движением» подразумевается проведение звуков через энергетические центры тела, соответствующие каждой букве в отдельности и различным перестановкам букв. Придерживаясь указанного режима дыхания, ученик должен поочерёдно соединить каждую букву Имени с другими буквами еврейского алфавита. Начинается упражнение с буквы Йод (первой точки проявления Эйн), которая последовательно проводится через четыре архетипических мира и через сефирот, представленные каждой из соответствующих букв священных имён. Сопутствующая визуализация головы как стихии огня, сердца — как стихии воздуха, а живота — как воды завершает нисхождение энергии из наивысшего мира духа в мир материи.

Исаак из Акко разработал вариант медитации на буквы, основанный на предании о явлении Эйн Моисею на горе Синай. Визуализируя образы воздуха, горы и огня, адепт «поднимается» на высочайший уровень созерцания. Он возводит взор к пустым небесам и созерцает их до тех пор, пока образы неба и земли не сольются воедино и не образуют пустоту. Визуализируя круг в этой пустоте и «вписывая» в него акростих-аббревиатуру всей Торы, адепт созерцает эти тесно сжатые буквы, как если бы они были начертаны на белом пергаменте. Под взором каббалиста этот пергамент обращается в белое пламя, а буквы — в чёрные крылатые фигуры. Мало-помалу всё видение начинает вращаться и сливается в сплошную массу, выводя адепта за пределы мысли, к Небытию.

 

Ум имеет свои пределы; есть границы, за которые рассудку не проникнуть. Но и достигнув этих границ, искатель должен продолжать свой путь, опираясь на веру. Попытавшись объять опыт Небытия мыслью, мы утратим рассудок, разделив судьбу одного из четырёх раввинов, «вошедших в сад»(один рассудок потерял другой выпал из духовного постижения кто то погиб, Рабби Аква только вернулся целым). Если на пороге этого «сада» нас обуяет гордыня, если мы преисполнимся чувства собственной важности, то погибнем сами и погубим всё, к чему прикоснёмся. Поэтому не удивительно, что в сфере Венца, высочайшей сефиры мирового Древа, воле сопутствует смирение и что единственный путь, ведущий в неё, есть путь самозабвенной любви к Богу. 

 

Для мистиков Меркабы, принадлежавших к школе рабби Акибы, «восхождения» через небесные чертоги были мысленными паломничествами, позволявшими уловить «мимолётный образ Возлюбленного». Тот, кто стремился выйти за пределы экстаза и достичь Небытия, должен был пожертвовать даже этим опытом тесного единения. И всё же именно любовь к Богу была той заповедью, которая в первую очередь побуждала искателя продолжать путь. В контексте родового строя, господствовавшего на Ближнем Востоке в древние времена, сложилась целая система символики, основанной на идее родства и семейных отношений. К примеру, «малый» лик Адама Кадмона (Космический человек, восседающий на троне) представлялся в образе любящего Отца; к Богу обращались как к родственнику («Ты»), а нередко и как к Возлюбленному. «Древний», ассоциировавшийся с левой стороной «лика», связывался с Гебурой, которая олицетворяла Бога как сурового Судию. «Ветхий деньми», иначе именовавшийся «Отцом отцов», соответствовал милосердной правой стороне «лика».

Искатель на духовном пути мог визуализировать имманентного Бога как в мужском, так и в женском облике, в виде отца или матери, возлюбленной или друга. На основе этих тесных отношений впоследствии развился символизм Божественного Бракосочетания и появились образы мистических Жениха и Невесты, фигурирующие в трудах христианских мистиков. В медитациях такого рода каббалист, закрыв глаза, погружался в свободный поток ощущений, в мир, пронизанный светом и сияющий всеми красками. Поднимаясь по мировому древу или проходя через залы небесных чертогов, адепт мог «слышать» буквы и «видеть» звуки, исходящие от сефирот, в каждой из которых отражались соответствующие ей металл, планета, ангел и часть человеческого тела. Погружаясь ещё глубже в медитативное состояние, каббалист мог увидеть, как эти светочи меняют своё положение: один сдвигается влево и вверх, другой — вправо и вниз, третий проходит между ними...Один из последователей Ицхака Лурии оставил отчёт об опыте, в котором две сефирот увенчались третьей, затем все три слились в одну, после чего эта объединённая сефира внезапно вспыхнула радугой красок. Далее шесть сефирот одновременно спустились и выстроились в ряд, каждая из них раздвоилась, так что число их достигло двенадцати, а затем увеличилось и до двадцати двух, после чего вновь сократилось до шести и, наконец, возросло до десяти. В конце концов весь калейдоскоп этих цветных сфер был поглощён одним огромным сияющим светочем.

Это красочное изображение экстатического состояния, которое испытывает искатель при «встрече с Возлюбленным», соответствует сефире Тиферет. Считается, что такое состояние возникает при медитации на Песнь Песней. Для описания медитаций, в которых искатель представал перед Богом в Его ипостаси Силы или Судии, использовались язык и образность благоговейного преклонения (страха Божия), связанные с Книгой Екклесиаста и сефирой Гебура. Тот же, кто желал узреть Бога в ипостаси праведника, медитировал на отрывок из Книги Притчей Соломоновых, 10:25: «Праведник есть основание мира» (  праведник [покоится] на вечном основании ), — и визуализировал Йесод, столп мироздания, с соответствующими этой сефире цветом, стихией и священным Именем.

 

Литература по теме:

Перл Эпштейн. «Каббала: Путь еврейского мистика» (Perle Epstein. Kabbalah: The Way of the Jewish Mystic).

Арие Каплан. «Еврейская медитация» (Aryeh Kaplan. Jewish Meditation. New York: Schocken, 1985).

Баал Шем Тов, цит. по: Арие Каплан, «Искры в ночи». Собрание неопубликованных рукописей.

Main page Contacts Search Contacts Search